Логин: * Пароль: * Регистрация Забыли пароль?
  \|/
Гость
Гость
+5789 
 -2327

Как я и обещал в статье про метро 2034 что я напишу пролог и все главы. Но не все главы будут написаны сразу все будет по очереди написано. Начнем с пролога

ПРОЛОГ

2034 год

Весь мир лежит в руинах. Человечество уничтожено практически полностью. Из-за высокого уровня радиации полуразрушенные города стали непригодны для жизни. За их пределами, по слухам, начинаются бесконечные выжженные пустыни и дебри мутировавших лесов.

Но остатки цивилизации постепенно становятся лишь воспоминаниями, обрастают небылицами и превращаются в легенды.

Со дня, когда последний самолёт оторвался от земли, минуло больше двадцати лет. Изъеденные ржавчиной железные дороги ведут в никуда. Радиоэфир пуст, и радисты слышат только унылое завывание, в миллионный раз настраиваясь на частоты, на которых раньше вещали Нью-Йорк, Париж, Токио и Буэнос-Айрес.

Минуло всего двадцать лет с того, как это произошло. Но человек уже уступил господство над Землёй новым видам. Искорёженные радиацией и другими последствиями произошедшего создания лучше людей приспособлены к изменившемуся миру.

Эпоха человека закончилась.

Но они не хотят в это верить. Их всего несколько десятков тысяч, и они не знают, выжил ли кто-то ещё, или они - последние люди в этом мире.

Они живут в Московском метро - самом большом противоатомном бомбоубежище, когда-либо построенном человеком. В последнем убежище человечества.

Почти все они оказались в метро в Тот день, и это спасло им жизнь. Гермозатворы защищают их от радиации и чудовищных созданий с поверхности, изношенные фильтры очищают воду и воздух. Собранные умельцами динамо-машины вырабатывают электричество, на подземных фермах выращивают шампиньоны и свиней, но те, кто победнее, не брезгуют и крысятиной.

Центральная система управления распалась уже давно, и станции превратились в карликовые государства, люди на которых сплочены вокруг идей, религий, фильтров для воды или просто из-за необходимости отражать нападения противника.

Это мир без завтрашнего дня. В нём нет места мечтам, планам, надеждам. Чувства уступают место инстинктам, главный из которых - выжить. Выжить любой ценой.

Глава №1

Spoiler: Highlight to view

Они не вернулись ни во вторник, ни в среду, ни в четверг, оговоренный как крайний срок. Первый блокпост нёс дежурство круглосуточно, и если бы дозорные услышали хотя бы отдалённые призывы о помощи, заметили хотя бы слабый отблеск луча на влажных тёмных стенах туннеля, вперёд, к Нахимовскому проспекту был бы немедленно выслан ударный отряд.

Напряжение нарастало с каждым часом. Лучшие бойцы, превосходно экипированные и специально подготовленные именно для таких заданий, не смыкали глаз ни на секунду. Колода карт, за которой всегда короталось время от тревоги до тревоги, уже вторые сутки пылилась в ящике стола в караулке. Обычная болтовня сменилась короткими встревоженными разговорами, те – тяжёлым молчанием: каждый надеялся первым услышать эхо шагов возвращающегося каравана. Слишком уж многое от него зависело.

Севастопольская была превращена её жителями, любой из которых - от пятилетнего мальчишки до древнего старика - умел обращаться с оружием, в неприступный бастион. Ощетинившаяся пулемётными гнёздами, шипами колючей проволоки, даже сваренными из рельсов противотанковыми ежами, эта станция-крепость - казалось бы, совершенно неуязвимая, - могла пасть в любую минуту.

Её ахиллесовой пятой была постоянная нехватка боеприпасов.

Столкнувшись с тем, что приходилось ежедневно выдерживать обитателям Севастопольской, жители любой другой станции наверняка и не подумали бы её оборонять, бежав оттуда, как крысы из затапливаемого туннеля. Даже могущественная Ганза, подсчитав все расходы, вряд ли решилась бы бросить необходимые силы на защиту Севастопольской. Да, её стратегическое значение было ясно, и всё же игра не стоила свеч.

Электроэнергия действительно была очень дорога. Достаточно дорога, чтобы севастопольцы, построившие одну из самых крупных гидроэлектростанций в метро, на доходы от её поставок Ганзе ящиками заказывали амуницию, и всё-таки оставались в прибыли. Однако многим из них приходилось расплачиваться не только патронами, но и своими искалеченными, оборванными жизнями.

Грунтовые воды, благословение и проклятие Севастопольской, обтекали её со всех сторон, словно воды Леты - утлую барку Харона. Они вращали лопасти десятков водяных мельниц, сооружённых местными самоучками в туннелях, гротах, подземных руслах – всюду, куда могли добраться инженерно-разведывательные группы, давая свет и тепло самой станции и ещё доброй трети Кольца.

Они же неустанно подтачивали опоры, разъедали цемент спаек, убаюкивающе журчали совсем близко за стенами главного зала, пытаясь усыпить бдительность обитателей, наконец, не позволяли взорвать лишние, неиспользуемые перегоны, откуда на Севастопольскую непрестанно, словно бесконечная ядовитая многоножка, заползающая в мясорубку, двигались орды кошмарных созданий.

Жители станции, команда этого несущегося по Преисподней призрачного фрегата, были навечно обречены искать и заделывать всё новые пробоины, потому что их корабль давно дал течь, но пристани, где он мог бы найти покой, просто не существовало.

И одновременно они должны были отражать атаку за атакой шедших на абордаж чудовищ с Чертановской и Нахимовского проспекта - ползущих из вентиляционных шахт, просачивающихся вместе с мутными стремительными ручьями сквозь канализационные стоки, рвущихся из южных туннелей.

Казалось, весь мир ополчился против севастопольцев, не жалея никаких усилий для того, чтобы стереть их пристанище с карты метро. А они до последнего цеплялись за свою станцию, будто кроме неё у них ничего во Вселенной не оставалось, - да так оно, в общем, и было.

Но какими бы искусными ни были местные инженеры, каких опытных и безжалостных бойцов ни воспитывала бы Севастопольская, они не могли уберечь своё жилище без патронов, без ламп для прожекторов, без антибиотиков и бинтов. Да, станция вырабатывала электричество, и Ганза была готова платить за него хорошую цену, но у Кольца были и другие поставщики, и собственные источники, а севастопольцы без подпитки извне вряд ли продержались бы и месяц. И страшнее всего было остаться без боеприпасов.

Хорошо охраняемые караваны уходили к Серпуховской каждую неделю, чтобы на открытый у ганзейских купцов кредит закупить всё необходимое и, не задерживаясь ни на час, отправиться домой. И пока вращалась Земля, пока текли подземные реки и держались возведённые метростроевцами своды, порядок не должен был меняться.

Но на этот раз караван задерживался. Задерживался непозволительно долго, так что уже становилось ясно: произошло нечто ужасное, непредвиденное, от чего не сумели защитить ни закалённые в боях тяжеловооружённые конвоиры, ни годами налаживавшиеся отношения с руководством Ганзы.

И всё бы ничего, если бы действовала связь. Однако с проведённым к Кольцу телефонным проводом что-то случилось, сообщение прервалось ещё в понедельник, а отправленная на поиски поломки бригада вернулась ни с чем.

* * *

Лампа под широким жёлтым абажуром свисала совсем низко над круглым столом, освещая пожелтевшие листы бумаги с нарисованными карандашом графиками и диаграммами. Лампочка была слабая, ватт сорок, не больше – но не потому что приходилось экономить электричество – как раз с этим на Севастопольской проблем давно уже не было, а оттого что хозяин кабинета не любил яркий свет. Пепельница, переполненная окурками дрянных местных самокруток, сочилась едким сизым дымом, собиравшимся под низким потолком комнаты в ленивые вязкие клубы.

Начальник станции потёр лоб и, вскинув руку, посмотрел единственным глазом на часы – в пятый раз за последние полчаса. Потом хрустнул пальцами и грузно поднялся.

- Надо принимать решение. Оттягивать дальше нет смысла.

Крепкий старик в пятнистом бушлате и истёртом голубом берете, сидевший за столом напротив, открыл было рот, но закашлялся, и замахал рукой, разгоняя дым. Потом, недовольно морщась, отозвался:

- Ну, давай я тебе ещё раз повторю, Владимир Иванович: с южного направления мы никого снять не можем. Блокпосты под таким натиском, что еле держатся. За последнюю неделю там трое раненых, один тяжёлый – и это несмотря на укрепления. Ослабить юг я тебе не дам. Туда же ещё постоянно нужны и две тройки разведчиков – патрулировать шахты и межлинейники. Ну, а север – кроме тех бойцов из встречающей бригады свободных нет, извиняйте, ищи, где хочешь.

- Ты командир периметра, ты и ищи, - огрызнулся начальник. – А я своими делами заниматься буду. Но через час группа уже должна выйти. Ты пойми, мы с тобой разными категориями мыслим. Нельзя же решать только сиюминутные задачи! А если там что-то серьёзное?

- А я думаю, Владимир Иванович, ты порешь горячку. Калибра 5.45 в арсенале два полных ящика, на полторы недели точно хватит. И у меня дома под подушкой завалялось ещё, - старик усмехнулся, обнажая крупные жёлтые зубы, - ящик точно наскребу. Беда не в патронах, а в людях.

- Давай-ка лучше я тебе скажу, в чём беда. Через две недели, если не наладить поставки, придётся опускать гермозатворы в южных туннелях, потому что без боеприпасов мы их не удержим. Значит, не сможем осматривать и ремонтировать две трети наших мельниц. Ещё через неделю они начнут выходить из строя. Перебои с электричеством в Ганзе никого не обрадуют. В лучшем случае они начнут искать других поставщиков. В худшем… Да что там электричество?! Туннели пустые уже пять дней почти, ни человека! А если там обрушение? А если прорыв? Если мы отрезаны теперь?

- Брось! Силовые кабели в норме. Циферки на счётчиках бегут, ток идёт, Ганза потребляет. Было бы обрушение, ты бы сразу узнал. Даже если, положим, диверсия – нам бы не телефон обрезали, а провода наши. А насчёт туннелей – кто сюда пойдёт? К нам и в лучшие времена никто не захаживал. Чего один Нахимовский проспект стоит… Одиночке там не прорваться, а чужие торговцы к нам уже не суются. Ну и бандиты, ясное дело, наслышаны, недаром же мы каждый раз одного живым отпускали. Я говорю, не паникуй.

- Хорошо тебе рассуждать, - проворчал Владимир Иванович, поднимая повязку над пустой глазницей и вытирая со лба выступивший пот.

- Тройку дам. Пока больше нельзя, правда, - уже мягче сказал старик. – И хватит курить, знаешь же, что и мне этим дышать нельзя, и сам травишься! Давай лучше чаю, что ли…

- Это всегда пожалуйста, - начальник потёр руки. – Истомин у аппарата, - буркнул он в телефонную трубку, - чая мне и полковнику.

- И дежурного офицера вызови, - попросил командир периметра, снимая с головы берет. – Я распоряжусь по поводу тройки.

Чай у Истомина был всегда свой, с ВДНХ – и особого, отборного сорта. Мало кто мог себе такое позволить – доставленный с другого края метро, трижды обложенный ганзейскими пошлинами, любимый чай начальника станции становился таким дорогим, что он и сам бы не стал потакать своим слабостям, если бы не старые связи на Добрынинской. С кем-то он там когда-то вместе воевал, и с тех пор раз в месяц глава возвращающегося с Ганзы каравана непременно привозил с собой нарядный свёрток, за которым Истомин всегда приходил сам.

Год назад с чаем этим начались перебои, до Севастопольской долетели тревожные слухи о новой, страшной угрозе, которая нависла над ВДНХ, а может, и надо всей оранжевой веткой: с поверхности на неё спускались неизвестные и невиданные раньше мутанты, по слухам, умевшие читать мысли, почти невидимые, и к тому же практически неистребимые. Поговаривали, что станция пала, и что Ганза, опасаясь вторжения, подорвала туннели за Проспектом Мира. Цены на чай взлетели, потом он совсем было пропал, и Истомин был не на шутку встревожен. Однако через несколько недель страсти сами собой улеглись, и караваны, возвращавшиеся на Севастопольскую с патронами и лампами, снова повезли и знаменитый душистый чай. А что могло быть важнее?

Наливая командиру отвар в фарфоровую чашечку со сколотой местами золотой каймой и вдыхая ароматный пар, Истомин от удовольствия даже зажмурил на миг свой глаз. После нацедил и себе, тяжело уселся на стул и зазвенел серебряной ложечкой, размешивая таблетку сахарина.

Оба молчали, и с полминуты это меланхоличное позвякивание было единственным звуком, раздававшимся в затянутом табачным дымом полутёмном кабинете. А потом его перекрыл, почти попадая в такт, летящий из туннелей надрывный колокольный набат.

- Тревога!

Командир периметра с невероятной для своих лет стремительностью сорвался с места и выскочил из комнаты. Где-то вдалеке хлопнул одинокий ружейный выстрел, потом его подхватили автоматы, - один, другой, третий, по платформе загрохотали подкованные солдатские сапоги, и уже откуда-то издалека донёсся зычный полковничий бас, раскидывающий приказы.

Истомин тоже было потянулся к висящему у шкафа лоснящемуся складному милицейскому автомату, но потом схватился за поясницу, охнул, махнул рукой, вернулся за стол и прихлебнул чая. Напротив него дымилась, остывая, брошенная полковником чашка, и валялся забытый впопыхах голубой берет. Начальник станции скорчил ему гримасу и в полголоса заспорил с бежавшим командиром, возвращаясь к прежним темам с новыми аргументами, о которых не догадался вспомнить во время перебранки.

* * *

На Севастопольской ходило немало мрачных шуток о том, почему соседняя Чертановская так называлась. Хотя мельницы электростанций были разбросаны далеко в туннелях между двумя станциями, никто и не помышлял о том, чтобы для удобства занять и освоить пустующую Чертановскую. Инженерные группы, под прикрытием подбиравшиеся к ней для установки и осмотра дальних генераторов, не решались приближаться к платформе ближе, чем на сто метров. Выходя в такой поход, почти все, кроме самых отъявленных безбожников, украдкой крестились, а некоторые на всякий случай даже прощались с семьями.

Станция была нехорошая, и это чувствовал каждый, кто подходил к ней хотя бы на полкилометра. Тяжёлые ударные отряды, которые севастопольцы по незнанию направляли раньше на Чертановскую, надеясь ещё расширить свою территорию, возвращались потрёпанными, ополовиненными, но чаще не возвращались вовсе. Бывалые бойцы, перепуганные до икоты, до стекающих по подбородку слюней, не в силах справиться с ознобом, даже сидя так близко к костру, что начинала тлеть одежда, с трудом вспоминали то, что им пришлось пережить – и никогда их воспоминания не были похожи одно на другое.

Считалось, что где-то за Чертановской боковые ответвления от основных туннелей ныряли вниз, вплетаясь в грандиозный лабиринт природных пещер, по слухам, кишевших всяческой нечистью. Это место на станции условно называли «Вратами» - условно, потому что никто из живых обитателей станции его никогда не видел. Правда, известен был случай, когда ещё на заре освоения линии его вроде бы обнаружила большая разведгруппа, преодолевшая Чертановскую. Группа несла с собой передатчик – что-то наподобие проводного телефона: радио в здешних туннелях никогда не работало из-за необъяснимых и неустранимых помех. По этому телефону связист и передал на Севастопольскую, что разведчики стоят на входе в уходящий почти вертикально вниз неширокий коридор. Больше он ничего сообщить не успел, но ещё несколько минут, пока не порвался кабель, сгрудившееся вокруг переговорного устройства командование Севастопольской слушало, как один за другим обрываются истошные, полные ужаса и нечеловеческой боли вопли бойцов разведгруппы. Стрелять никто из них даже не пытался, словно каждому из погибающих было ясно, что обычное оружие не в состоянии защитить их. Последним замолк командир группы, наёмник-головорез с Китай-города, собиравший коллекцию мизинцев своих врагов. Он, видимо, находился на некотором расстоянии от уроненной радистом трубки, поэтому разобрать, что он говорил, было непросто; но, вслушавшись в его предсмертные всхлипывания, начальник станции узнал молитву – из простых, наивных, которым верующие родители учат маленьких детей.

После этого случая все попытки пробиться за Чертановскую были оставлены; собирались даже покинуть Севастопольскую и отходить к Ганзе. Однако проклятая станция, похоже, была тем самым пограничным столбом, который отмерял в метро пределы человеческих владений. Проникавшие за него создания порядком досаждали обитателям Севастопольской, но их хотя бы было можно убить, и при грамотно организованной обороне отражать эти нападения можно было относительно легко и почти бескровно, – покуда хватало боеприпасов.

Изредка к блокпостам подползали такие чудища, остановить которых удавалось только при помощи разрывных пуль и ловушек с высоковольтными разрядами – изобретением местных кулибиных. Но чаще дозорным всё же приходилось иметь дело с тварями не столь пугающими, хотя и крайне опасными. Звали их здесь как-то по-гоголевски домашне: упырями.

- Вон ещё один! Сверху, в третьей трубе!

Верхний прожектор, сорвавшийся с крепления, дёрганно, как висельник, болтался на одном проводе, поливая жёстким белым светом пространство перед блокпостом, - то выхватывал притаившиеся в тенях скрюченные фигуры крадущихся мутантов, то снова прятал их во мраке, то заглядывал, слепя, в глаза дозорным. Вокруг гуляли, сжимаясь и тут же пружиня, перекашиваясь, кривляясь, неверные тени: люди отбрасывали звериные, чудовища – человеческие.

Блокпост был очень удобно расположен: туннели в этом месте сходились – незадолго до Апокалипсиса метрострой затеял реконструкцию, которая так и не была доведена до конца. На этом узле севастопольцы соорудили настоящую маленькую крепость: две пулемётные точки, полутораметровой толщины укрытия из мешков с песком, ежи и шлагбаумы на рельсах, высоковольтные ловушки на ближних подходах и тщательно продуманная система сигнализации. Но когда мутанты шли такой волной, как в тот день, казалось – ещё немного, и оборона рухнет.

…Пулемётчик что-то нудно бубнил, пуская носом кровавые пузыри и удивлённо разглядывая свои мокрые багровые ладони. Воздух вокруг его заклинившего «Печенега» подрагивал от жара. Потом, коротко всхрапнув, он доверчиво уткнулся лицом в плечо своего соседа, могучего бойца в закрытом титановом шлеме, и притих. Через секунду впереди раздался душераздирающий визг: упырь атаковал.

Боец в шлеме приподнялся над бруствером, отодвинув навалившегося на него окровавленного пулемётчика, вскинул автомат дал короткую очередь. Мерзкая жилистая бестия, обтянутая матово-серой кожей, уже метнулась вперёд, расправив узловатые передние лапы и планируя сверху вниз на кожных складках. Двигались упыри с совершенно невообразимой скоростью, не оставляя замешкавшимся ни малейших шансов, поэтому дежурство в этом дозоре несли только самые ловкие и умелые.

Свинцовый хлыст перебил визг, но по инерции мёртвый уже упырь

инерции продолжил падение: стопятидесятикилограммовая туша глухо ударила в бруствер, выбив из мешков с песком облачко пыли.

- Вроде, всё…

Казавшийся бесконечным поток тварей, всего пару минут назад хлеставший из подвешенных под потолком огромных спиленных труб, и в самом деле, иссяк. Дозорные стали осторожно выбираться из-за укреплений.

- Носилки сюда! Доктора! На станцию его срочно!

Убивший последнего упыря здоровяк прикрепил к стволу автомата штык-нож и неторопливо пустился в обход раскиданных по зоне огня убитых и раненых созданий, придавливая зубастую пасть каждой из них сапогом и нанося короткий, выверенный удар штыком в глаз. Потом устало прислонился спиной к мешкам, отвернулся лицом к туннелям, поднял, наконец, забрало шлема и закурил.

Подкрепление со стороны станции подоспело, когда всё уже было решено. Добрался, трудно дыша и проклиная свои болячки, и командир периметра в расстёгнутом солдатском бушлате.

- Ну, вот где я ему тройку достану? От сердца оторву?

- О чём вы, Денис Михайлович? – чуть не заглядывая командиру в рот, спросил один из дозорных.

- Истомин требует срочно отправить тройку разведчиков к Серпуховской. Беспокоится за караван. А откуда я ему ещё тройку возьму? И вот ведь именно сейчас…

- О караване так ничего и не слышно? – не оборачиваясь, поинтересовался курящий.

- Ничего, - подтвердил старик. – Но ведь и времени ещё не так много прошло. Что опаснее, в конце-то концов? Если мы юг сегодня оголим, через неделю этот караван будет некому встречать!

Боец качнул головой и замолчал. Не отозвался он и когда командир, поворчав ещё несколько минут, спросил у оставшихся на посту дозорных, не хочет ли кто добровольцем войти в ту самую тройку, которую всё же придётся отрядить к Серпуховской, - иначе начальник станции, чтоб ему было неладно, проест старику всю плешь.

Но и без него трудностей с набором желающих не возникло – многие дозорные засиделись на станции, а представить себе что-либо ещё более опасное, чем оборона южных туннелей, им было нелегко.

Из шестерых вызвавшихся в этот поход полковник отобрал тех, в ком, по его мнению, Севастопольская на тот час нуждалась меньше всего. Мысль оказалась довольно удачной, потому что из отправленной на Серпуховскую тройки на станцию больше никто никогда не вернулся.

* * *

Вот уже три дня, с тех самых пор, как вышла на поиски каравана тройка разведчиков, командиру казалось, что за спиной у него шепчутся, и повсюду виделись косые взгляды. Даже самые оживлённые беседы стихали, когда он проходил мимо разговаривавших, и в напряжённом молчании, воцарявшемся везде, куда бы он ни пришёл, ему чудилось невысказанное требование: объяснить и оправдаться.

Он просто делал свою работу: обеспечивал безопасность периметра защиты Севастопольской. Он был тактиком, а не стратегом. Когда каждый солдат был на счету, полковник просто не имел права разбрасываться ими, рассылая на всяческие сомнительные, если не бессмысленные задания.

Три дня назад полковник был в этом искренне убеждён. Но теперь, когда всякий испуганный, неодобрительный, сомневающийся взгляд хлестал по его уверенности в своей правоте, он заколебался. Идущей налегке разведгруппе не потребовалось бы и суток, чтобы проделать весь путь к Ганзе и обратно – и это с учётом возможных боёв и ожидания на границах независимых полустанков. Значит…

Приказав никого к себе не пускать, командир заперся в своей комнатушке, упёрся разгорячённым лбом в стену и забормотал себе под нос, в сотый раз перебирая варианты того, что могло случиться с торговцами и разведкой.

Людей на Севастопольской не страшились, - разумеется, за исключением армии Ганзы. Дурная слава о станции, многократно перевранные истории нескольких очевидцев о том, какой ценой её обитателям даётся выживание, подхваченные челноками и любителями послушать их байки, распространялись по метро, делая своё дело. Быстро сообразив, какая от этой репутации польза, начальство станции приложило к её укреплению свою руку. Информаторы и караванщики, путешественники и дипломаты были официально благословлены врать, да пострашнее, про Севастопольскую, и вообще весь начинавшийся за Серпуховской отрезок линии.

Разглядеть за этой дымовой завесой привлекательность и истинную значимость станции могли лишь единицы. Всего пару раз за последние годы несведущие бандиты пробовали силой прорваться через блокпосты, но севастопольская военная машина, превосходно отлаженная бывшими военными, без малейших сложностей перемалывала разрозненные отряды.

В любом случае, ушедшая тройка была чётко проинструктирована в случае выявления угрозы ни в коем случае не вступать с противником в столкновение, а как можно скорее возвращаться назад.

Был, конечно, и Нахимовский проспект – место не такое скверное, как Чертановская, но всё же довольно опасное. Заклинившие верхние гермозатворы не позволяли полностью оградить её от проникновений с поверхности. Подрывать выходы севастопольцы не хотели: нахимовским «подъёмом» пользовались местные сталкеры. В одиночку через Проспект, как его звали на станции, никто ходить не отваживался, но не бывало ещё случая, чтобы тройка не могла дать отпор водившимся там тварям.

Обрушение? Прорыв грунтовых вод? Диверсия? Необъявленная война с Ганзой? Теперь он, а не Истомин, обязан был дать ответ жёнам пропавших разведчиков, приходящих к полковнику, чтобы тоскливо и ищуще, словно брошенные собаки, заглянуть ему в глаза в надежде увидеть найти в них обещание, утешение. Он должен был всё объяснить не задающим лишних вопросов, пока ещё верящим в него солдат гарнизона. Успокоить всех встревоженных, собирающихся вечерами, после работы, у станционных часов, засёкших время выхода каравана, чтобы помолчать или негромко обсудить, как теперь быть.

Истомин говорил, что в последние дни у него всё чаще спрашивали, отчего на станции приглушили освещение, и требовали включить лампы на прежнюю мощность. При этом ослаблять напряжение никто и не думал, светильники и так горели в полную силу. Тьма сгущалась не на станции, а человеческих душах, и даже самые яркие ртутные лампы не могли её разогнать.

Восстановить телефонное сообщение с Серпуховской так и не удалось, и за ту неделю, которая прошла со дня выхода каравана, полковник, как и многие другие севастопольцы, потеряли очень важное, редкое для обитателей метро чувство близости к людям.

Пока работала связь, пока караваны ходили регулярно и до Ганзы было меньше дня пути, каждый из живущих на Севастопольской был волен уйти или остаться, каждый знал, что всего в пяти перегонах от их станции начиналось настоящее метро, цивилизация, человечество, частичкой которого он себя ощущал.

Так, наверное, раньше чувствовали себя заброшенные в Антарктику полярники, ради научных изысканий или высоких заработков добровольно обрёкшие себя на долгие месяцы борьбы с холодом и одиночеством. До большой земли – тысячи километров, и всё же она где-то рядом, покуда действует радио, а раз в месяц над головами слышится гул моторов самолёта, сбрасывающего на парашютах ящики с тушёнкой.

Но теперь льдина, на которой стояла их станция, откололась, и её с каждым часом уносило всё дальше – в ледяную пургу, в чёрный океан, в пустоту и неизвестность.

Ожидание затягивалось, и смутное беспокойство полковника за судьбу посланных к Серпуховской разведчиков постепенно превращалось в мрачную уверенность: этих людей он больше никогда не увидит. Снимать с оборонного периметра трёх новых бойцов, чтобы точно так же швырнуть их навстречу неведомой опасности, вполне возможно – верной гибели, так и не найдя при этом выхода из положения, он просто не мог себе позволить. Опускать гермоворота, перекрывать южные туннели и собирать большую ударную группу ему всё же казалось преждевременным. Если бы только кто-нибудь принял сейчас решение за него… Решение, которое обречено оказаться неверным.

Командир периметра вздохнул, приоткрыл дверь, и, воровато оглянувшись, подозвал часового.

- Папироской не угостишь? Но это крайняя, больше мне не давай, как бы ни просил! И не говори никому, ладно?

* * *

Когда Надя, кряжистая говорливая тётка в дырявом пуховом платке и измазанном переднике, принесла горячую кастрюлю с мясом и овощами, дозорные оживились. Картошка и огурцы с помидорами считались здесь самым изысканным деликатесом: кроме Севастопольской, овощами могли попотчевать разве что в паре лучших ресторанов Кольца или Полиса. Дело было не только в сложных гидропонических установках, необходимых для выращивания сбережённых ботаниками семян, но и в том, что мало кто в метро мог позволить себе жечь киловатты электричества, чтобы разнообразить солдатское меню.

Даже на стол к начальству овощи попадали лишь по праздникам, обычно же ими баловали только детей. Истомину пришлось изрядно поспорить с поварами, чтобы убедить их добавить по сто грамм варёной картошки и помидору к полагающейся по нечётным числам свинине – для поддержания боевого духа.

Затея сработала: стоило Наде, по-бабски неловко скинув с плеча автомат, приоткрыть крышку кастрюли, как морщины на лицах дозорных стали разглаживаться. Под такой ужин продолжать набившие оскомину разговоры о сгинувшем караване и задерживающейся разведгруппе не хотелось.

- Сегодня вот целый день почему-то о Комсомольской вспоминаю, - сказал, разминая в своей алюминиевой миске картофелины ложкой, улыбчивый старичок в ватнике с метрополитеновскими лычками. – Вот бы попасть, посмотреть… Какая там мозаика! На мой вкус, самая красивая станция в вашей Москве.

- Да брось, Гомер, ты просто жил там, вот и любишь её до сих пор, - немедленно отозвался небритый толстяк в ушанке. – А на Новослободской витражи? А на Маяковской – колонны эти воздушные и фрески под потолком?

- Мне Площадь Революции всегда нравилась, - стеснительно признался снайпер, тихий серьёзный мужчина в годах. – Сам знаю, что глупости, но вот все эти суровые матросы и лётчики, пограничники с собаками… С детства обожал эту станцию!

- А чего это глупости? Там очень даже симпатичные мужички в бронзе изображены, – поддержала его Надя, соскребая остатки со дна кастрюли. – Эй, бригадир, смотри, без ужина останешься!

Сидевший особняком высокий плечистый боец неторопливо приблизился к костру, забрал свою порцию и вернулся на прежнее место – поближе к туннелю, подальше от людей.

- Он вообще на станции появляется? – шёпотом спросил толстяк, кивая на его тонущую в полумраке широченную спину.

- Больше недели безвылазно здесь сидит, - так же тихо ответил снайпер. – Ночует в спальнике. Как у него только нервы выдерживают… Хотя, может, ему просто нравится это дело. Три дня назад, когда упыри чуть Рината не загрызли, он потом ходил и добивал их, вручную, минут пятнадцать. Возвращается - сапоги все в кровище, автомат тоже… Довольный.

- Не человек, а машина… - вставил долговязый пулемётчик.

- Я с ним даже спать рядом побаиваюсь. Видел, что у него с лицом?

- А я, наоборот, только с ним себя спокойно и чувствую, - пожал плечами старичок, которого называли Гомером. – Да что вы к нему привязались? Это в станциях красота важна. А Новослободская твоя, кстати, полная безвкусица! Такие витражи на трезвую голову смотреть невозможно… Тоже мне, витражи!

- А мозаика на колхозную тему в полпотолка - не безвкусица?!

- И где ты нашёл на Комсомольской такие панно?

- Да всё это чёртово советское искусство либо про колхозную жизнь, либо про лётчиков-героев! – разошёлся толстяк.

- Серёжа, не трогай лётчиков, - предупредил снайпер.

- И Комсомольская – дрянь, и Новослободская – дерьмо, - послышался хрипловатый низкий голос.

От неожиданности толстяк поперхнулся заготовленными словами и уставился на бригадира. Остальные тоже сразу затихли, ожидая продолжения: тот почти никогда не принимал участия в их разговорах, даже на прямые вопросы отвечая совсем коротко или не отвечая вовсе.

Он так и сидел к ним спиной, не спуская глаз с жерла туннеля.

- На Комсомольской своды слишком высокие, колонны тонкие, вся платформа с путей простреливается – как на ладони, и переходы перекрывать неудобно. А на Новослободской все стены в трещинах, сколько они их ни замазывают. Одной гранаты хватит, чтобы похоронить всю станцию. А витражей там уже давно нет. Полопались. Хрупкая штука.

Хотя критерии были спорные, возразить никто не осмелился. Помолчав немного, бригадир бросил:

- Я иду на станцию. Гомера беру с собой. Смена будет через час. Артур остаётся за старшего.

Снайпер зачем-то вскочил и кивнул, хотя бригадир этого видеть не мог. Старичок тоже поднялся и стал суетливо собирать разложенные пожитки вокруг в вещмешок, так и не доев свою картошку. К костру боец подошёл уже в полном боевом облачении, в своём непременном шлеме и с объёмистым рюкзаком за плечами.

- Удачи.

Глядя на две удаляющиеся по освещённому перегону фигуры – могучую бригадирскую и сухонькую Гомера, снайпер зябко потёр руки и поёжился.

- Что-то похолодало. Подкиньте полено, а?

За всю дорогу бригадир не проронил почти ни слова, уточнил только - правда ли, что Гомер раньше был помощником машиниста, а до того – простым обходчиком путей. Старик посмотрел на него подозрительно, но отпираться не стал, хотя на Севастопольской он всем всегда говорил, что дослужился до машиниста, а про свою работу обходчиком вообще предпочитал не распространяться, считая её недостойной того.

В кабинет начальника станции бригадир вошёл без стука, коротко отдав честь расступившимся караульным. Гомер робко замер у входа, переминаясь с ноги на ногу, глядя, как навстречу тому поднимаются удивлённо из-за стола Истомин и полковник – всклокоченные, усталые, растерянные.

Бригадир стащил и поставил прямо на истоминские бумаги свой шлем, провёл рукой по выбритой наголо макушке. В свете лампы стало видно, как страшно обезображено его лицо: левая щека была перепахана и стянута огромным шрамом, словно от ожога, глаз превратился в узкую щель, к уголку губ от уха полз, извиваясь, толстый лиловый рубец. Хотя Гомер и считал, что привык уже к этому лицу, сейчас, как и впервые, когда он его увидел, изнутри защекотал противный холодок.

- Я сам пойду к Кольцу, - не здороваясь, выстрелил он.

Командир периметра переглянулся с начальником, насупился, собираясь возразить, но лишь обречённо махнул рукой.

- Решай сам, Хантер… Тебя всё равно не переспоришь.

Глава №2

Spoiler: Highlight to view

Жавшийся у входа старик насторожился: этого имени ему раньше на Севастопольской слышать не приходилось. Не имя даже, а кличка – как и у него самого - никакого, разумеется, не Гомера, а самого заурядного Николая Ивановича, нареченного именем греческого мифотворца уже тут, на станции, за свою неуемную любовь ко всяческим историям и слухам.

…«Ваш новый бригадир», - сказал полковник дозорным, с хмурым любопытством оглядывавшим плечистого новичка в кевларе и тяжелом шлеме. Тот, пренебрегая этикетом, равнодушно отвернулся от них: туннель и укрепления, похоже, интересовали его куда больше, чем вверенные ему люди. Подошедшим знакомиться подчиненным протянутую руку сдавил, но сам представляться не стал. Молча кивал, запоминая очередное прозвище, и пыхал в лицо синей папиросной гарью, обозначая дистанцию. В тени приподнятого забрала мертвенно, тускло поблескивал изуродованный глаз-бойница. Настаивать никто из них ни тогда, ни позже так и не отважился, и вот уже два месяца его называли просто «бригадиром». Решили, что станция раскошелилась на одного из тех дорогостоящих наемников, что вполне обходятся без прошлого и без имени.

Хантер.

Гомер беззвучно пожевал странное слово на губах. Больше подходит для среднеазиатской овчарки, чем для человека. Он тихонько сам себе улыбнулся: надо же, помнит еще, что были такие собаки. Откуда это все в голове берется? Бойцовая порода, с куцым обрубленным хвостом и срезанными под самый череп ушами. Ничего лишнего.

А имя, если повторять его про себя долго, начинало казаться неуловимо знакомым. Где же он мог слышать его раньше? Влекомое бесконечным потоком сплетен и баек, оно некогда зацепило его чем-то и осело на самое дно памяти. А сверху уже нанесло толстый слой ила: названия, факты, слухи, цифры – все эти бесполезные сведения о жизни других людей, которые Гомер с таким любопытством слушал и так усердно старался запомнить.

Хан-тер… Может быть, рецидивист, за голову которого Ганза объявила награду? Старик бросил пробный камень в омут своего склероза и прислушался. Нет, мимо. Сталкер? Не похоже. Полевой командир? Ближе. И, вроде бы, даже легендарный…

Гомер еще раз исподтишка глянул на бесстрастное, будто парализованное лицо бригадира. Его собачье имя ему все же удивительно шло.

- Мне нужна тройка. Возьму Гомера, он знает здешние туннели, - не оборачиваясь к старику и не спрашивая его согласия, продолжал бригадир. – Еще одного можете дать по своему усмотрению. Ходока, курьера. Пойду сегодня же.

Истомин суетливо дернул головой, одобряя, потом, опомнившись, вопросительно поднял глаза на полковника. Тот, насупленный, тоже буркнул, что не имеет ничего против, хоть все эти дни и сражался так отчаянно с начальником станции за каждого свободного бойца. С Гомером советоваться, похоже, никто не собирался, но он и не думал спорить: несмотря на свой возраст, старик никогда еще не отказывался от подобных заданий. И на это у него были свои причины.

Бригадир оторвал от стола свой пудовый шлем и двинулся к выходу. Задержавшись на миг в дверях, бросил Гомеру:

- С семьей попрощайся. Собирайся надолго. Патронов не бери, я выдам, - и канул в проеме.

Старик подался, было, за ним, надеясь хотя бы в общих словах услышать, к чему предстоит готовиться в этом походе. Но когда он показался на платформе, Хантер был уже в десятке своих широких шагов, и догонять его Гомер не стал, а только покачал головой, провожая взглядом.

Вопреки обычному, бригадир остался с непокрытой головой: забыл, задумавшись о другом, или, может, сейчас ему не хватало воздуха. И когда он миновал стайку бездельничающих в обеденный перерыв молоденьких свинарок, вслед ему брезгливо зашуршало: «Ой, девочки, надо же, какой урод!».

* * *

- Где ты его только выкопал? – облегченно обмякнув на стуле и протягивая пухлую ладонь к пачке нарезанной папиросной бумаги, спросил Истомин.

Говорят, листья, которые с таким удовольствием курили на станции, сталкеры собирали на поверхности где-то чуть ли не в районе Битцевского парка. Как-то раз полковник шутки ради поднес к пачке «табака» дозиметр; тот и вправду принялся нехорошо пощелкивать. Старик бросил в одночасье, и кашель, терзавший его по ночам, стращая раком легких, стал понемногу отступать. Истомин же в историю о радиоактивных листьях верить отказался, не без резона напомнив Денису Михайловичу, что в метро в той или иной степени «светится» все, за что ни возьмись.

- Старые знакомства, - нехотя отозвался полковник; помолчав, довесил, - Раньше он таким не был. Что-то произошло с ним.

- Да уж, судя по его физиономии, что-то с ним определенно произошло, - хмыкнул начальник, и тут же оглянулся на вход, словно Хантер мог задержаться и случайно его подслушать.

Командиру защитного периметра грех было жаловаться на то, что бригадир нежданно вернулся из холодного тумана прошлого. Едва появившись на станции, он превратился чуть ли не в главную точку опоры этого периметра. Но до конца поверить в его возвращение Денис Михайлович не мог до сих пор.

Известие о гибели Хантера – страшной и странной – туннельным эхом облетело метро еще в прошлом году. И когда два месяца назад он возник на пороге полковничьей каморки, тот поспешно перекрестился, прежде чем отпереть ему дверь. Подозрительная легкость, с которой воскресший преодолел блокпосты – будто пройдя сквозь бойцов – заставляла сомневаться в том, что чудо это было благое.

В запотевшем дверном глазке виднелся вроде бы знакомый профиль: бычья шея, выскобленный до блеска череп, чуть приплюснутый нос. Но ночной гость отчего-то застыл вполоборота, опустив голову и не делая попыток разредить загустевшую тишину. Кинув укоризненный взгляд на откупоренную бутыль браги, стоявшую на столе, полковник вдохнул поглубже и отодвинул засов. Кодекс предписывал помогать своим – не проводя различий между живыми и мертвыми.

Хантер оторвал взгляд от пола, только когда дверь распахнулась; стало ясно, отчего он прятал вторую половину своего лица. Боялся, что старик его просто не узнает. Даже навидавшийся всякого полковник, для которого командование гарнизоном Севастопольской было просто почетной пенсией в сравнении с прежними бурными годами, увидев его, поморщился, словно обжегшись, а потом виновато рассмеялся – прости, не сдержался.

Гость в ответ даже не улыбнулся; не улыбнулся он ни разу и с той ночи. За прошедшие месяцы жестокие шрамы, обезобразившие его лицо, успели немного поджить, но прежнего Хантера он старику все равно почти ничем не напоминал.

Объяснять свое чудесное спасение и последующее отсутствие он наотрез отказался, и на все вопросы полковника попросту не откликался, будто не слыша их. Хуже того, попросил Дениса Михайловича никому о своем появлении не сообщать – предъявил к оплате старый долг. Тому пришлось придушить здравый смысл, требовавший немедленно известить старших, и оставить Хантера в покое.

Впрочем, справки старик осторожно навел. Гость его ни в чем замешан не был, и никто его, давно оплаканного, уже не разыскивал. Тело, правда, так и не было обнаружено, но, выживи Хантер, он непременно дал бы о себе знать, уверенно сказали полковнику. Действительно, согласился он.

Зато, как это часто случается с бесследно пропавшими, Хантер, а вернее, его размытый и приукрашенный образ, всплыл в добром десятке полуправдивых мифов и сказаний. Похоже, эта роль его вполне устраивала, и разубеждать похоронивших его заживо товарищей он не спешил.

Помня о своих неоплаченных счетах и сделав верные выводы, Денис Михайлович утихомирился и даже стал подыгрывать: при посторонних Хантера по имени не называл, и, не вдаваясь в детали, приобщил к тайне Истомина.

Тому было, в общем, все равно: свою похлебку бригадир отрабатывал с лихвой, днюя и ночуя на передовой, в южных туннелях. На станции его почти не было заметно: приходил раз в неделю, в свой собственный банный день. И пусть даже он забрался в это пекло только ради того, чтобы спрятаться там от неведомых преследователей - Истомина, никогда не брезговавшего услугами легионеров с темной биографией, это не смущало. Лишь бы только дрался; а уж с этим все было в порядке.

После первого же боя роптавшие дозорные, недовольные высокомерием нового командира, смолкли. Единожды увидев, как он методично, расчетливо, с нечеловеческим холодным упоением уничтожает все дозволенное к уничтожению, каждый из них что-то для себя о нем понял. Сдружиться с нелюдимым бригадиром больше никто не пытался, но подчинялись ему беспрекословно, так что свой глухой, надорванный голос он никогда не повышал. Было в этом голосе что-то от гипнотического шипения боа, и даже начальник станции принимался покорно кивать каждый раз, когда Хантер к нему обращался – даже не дослушав его до конца, просто так, на всякий случай.

Впервые за последние дни воздух в истоминском кабинете стал легче – будто здесь только что разразилась и миновала беззвучная гроза, принеся долгожданную разрядку. Спорить больше было не из-за чего. Лучшего бойца, чем Хантер, не существовало; если и он сгинет в туннелях, севастопольцам останется только одно.

- Я распоряжусь о подготовке операции? – первым предложил полковник, зная, что начальник станции все равно заговорит об этом.

- Трое суток тебе должно хватить, - Истомин чиркнул зажигалкой, прищурил глаз, – Больше мы их ждать не сможем. Сколько народу понадобится, как думаешь?

- Один ударный отряд ждет приказов, займусь другими, там еще человек двадцать. Если послезавтра о них, - полковник мотнул головой в сторону выхода, - ничего не будет слышно, объявляй мобилизацию. Будем прорываться.

Истомин приподнял брови, но вместо того, чтобы возразить, глубоко затянулся еле слышно потрескивающей самокруткой. Денис Михайлович загреб несколько валявшихся на столе исчерканных листов и, близоруко склоняясь к бумаге, принялся чертить на них какие-то одному ему понятные схемы, вписывая в кружочки фамилии и клички.

Прорываться? Начальник станции смотрел поверх седого стариковского затылка, сквозь плывущую табачную дымку на большую схему метро, висящую у полковника за спиной. Пожелтевшая и засаленная, испещренная чернильными пометками – стрелками марш-бросков и кольцами осад, звездочками блокпостов и восклицательными знаками запретных зон, схема эта была летописью последнего десятилетия. Десяти лет, из которых ни дня не обошлось без кровопролития.

Вниз от Севастопольской пометки обрывались сразу за Южной: на памяти Истомина оттуда не возвращался никто. Долгая, ползущая вниз ветвистым корневищем линия оставалась девственно чистой, будто белые пятна на картах конкистадоров, впервые высаживающихся на вест-индийском побережье. Но Конкиста Серпуховской линии оказалась севастопольцам не по зубам; здесь вряд ли хватило бы и всех натужных сил беззубого от лучевой болезни человечества.

Теперь же белёсый туман неизвестности окутывал и тот обрубок их богом забытой ветки, что упорно тянулся вверх, к Ганзе, к людям. Никто из тех, кому полковник завтра прикажет готовиться к бою, не откажется. На Севастопольской война на истребление человека, начавшаяся почти три десятилетия назад, не заканчивалась ни на минуту. Когда много лет живешь бок о бок со смертью, страх умереть уступает место равнодушному фатализму, суевериям-оберегам и звериным инстинктам. Но кто знает, что ждало их впереди, между Нахимовским проспектом и Серпуховской. Кто знает, можно ли вообще было прорвать эту загадочную преграду, и было там ли куда рваться.

Он припомнил последнюю свою поездку на Серпуховскую: базарные лотки, лежанки бродяг да ветхие ширмы, за которыми спят и любят друг друга те жители, что посостоятельней. Своего там ничего не выращивали, не было ни теплиц, ни загонов для скота. Вороватые, юркие серпуховчане кормились спекуляцией, перепродавая лежалый товар, за бесценок купленный у опаздывающих караванщиков, и оказывая гражданам Кольцевой услуги, за которые дома тех ждал бы суд. Не станция, а гриб-паразит, нарост на мощном стволе Ганзы.

Союз богатых торговых станций Кольцевой линии, Ганзой метко окрещенный в последнюю память о своем германском прообразе, оставался оплотом цивилизации в погружающемся в трясину варварства и нищеты метро. Регулярная армия, электрическое освещение даже на самом бедном полустанке, гарантированный кусок хлеба каждому, у кого в паспорте стоял заветный штемпель о гражданстве. Паспорта такие на черном рынке стоили целое состояние, но если обладателя фальшивки удавалось уличить ганзейским пограничникам, платить ему приходилось головой.

Богатством и силой Ганза была обязана, конечно, своему расположению: Кольцевая линия опоясывала пучок остальных веток, пересадочными станциями открывая доступ к каждой из них и спрягая их воедино. Челноки, везущие чай с ВДНХ, и дрезины, доставляющие патроны из оружейных дворов на Бауманской, предпочитали сгружать свой товар на ближайшем ганзейском таможенном посту и возвращаться домой. Лучше уж дешевле отдать, чем в погоне за выгодой пускаться по всему метро в странствие, которое могло оборваться в любой миг.

Смежные станции Ганза иногда присоединяла, но чаще они были предоставлены сами себе и превращались, при ее попустительстве, в серую территорию, где велись те дела, в причастности к которым ганзейские бонзы не хотели быть уличены. Радиальные станции, разумеется, были наводнены ее соглядатаями и на корню скуплены ее дельцами, но формально оставались независимы. Такова была и Серпуховская.

В одном из ведущих к ней перегонов навеки остановился состав, не успевший добраться до соседней Тульской. Облюбованный сектантами и потому отмеченный на истоминской схеме сухим католическим крестиком, поезд превратился в затерянный посреди черной пустоши хутор. Если бы не рыщущие по соседним станциям миссионеры, падкие на заблудшие души, Истомин против сектантов и вовсе ничего бы не имел. Впрочем, до Севастопольской божьи овчарки не добирались, а проходящим мимо путникам они особых препятствий не чинили – разве что чуть задерживали их своими душеспасительными беседами. К тому же, второй туннель от Тульской к Серпуховской был чистым и пустым, им и пользовались местные караванщики.

Истомин снова скользнул взглядом вниз по линии. Тульская? Постепенно дичающий поселок, которому перепадают крохи от марширующих мимо севастопольских конвоев и ушлых серпуховских торгашей. Живут, чем бог пошлет: кто починяет разнообразный механический хлам, кто ходит на заработки к ганзейской границе, сидя целыми днями на корточках в ожидании очередного прораба с рабовладельческими замашками. Тоже бедно живут, но ведь нет у них в глазах склизкой серпуховской жуликоватости, подумал Истомин, и порядка там куда больше. Опасность, наверное, сплачивает.

Следующая станция, Нагатинская, на его схеме была отмечена короткой черточкой - пусто. Полуправда: подолгу на ней никто не задерживался, но, случалось, копошился разномастный сброд, ведущий сумеречное, полуживотное существование. В кромешной тьме сплетались сбежавшие от чужих глаз парочки. Иной раз разгорался меж колонн неяркий костерок, у которого роились неясные тени туннельных душегубов, собравшихся на тайную сходку.

Но на ночевку здесь останавливались только несведущие или самые отчаянные: далеко не все из посетителей станции были людьми. В шепчущем, желеобразном мраке, которым была заполнена Нагатинская, мелькали иногда, если приглядеться, подлинно кошмарные силуэты. И, ненадолго распугивая бездомных, раздирал спертый воздух истошный вопль бедолаги, которого утаскивали в логово, чтобы там неторопливо сожрать.

За Нагатинскую бродяги ступать не отваживались, и до самых оборонных рубежей Севастопольской простиралась «ничья земля». Название условное: у нее, разумеется, были хозяева, которые блюли свои границы, и даже севастопольские разведгруппы предпочитали избегать встреч с ними.

Но сейчас в туннелях появилось нечто новое. Невиданное. Поглощающее всех, кто пытается пройти давно, казалось бы, изученным маршрутом. И как знать, сможет ли его станция, даже призвав к оружию всех боеспособных своих жителей, выставить достаточное воинство, чтобы побороть его… Истомин тяжело поднялся со стула, прошаркал к карте и отчертил химическим карандашом отрезок, шедший из точки с надписью «Серпуховская» в точку с надписью «Нахимовский проспект». Рядом поставил жирный вопросительный знак. Хотел нарисовать его у Проспекта, а получилось ровно напротив Севастопольской.

* * *

Гомер знал, что настоящая война ждет его не в северных туннелях, а дома. Пробираясь по узкому коридору мимо приоткрытых дверей служебных помещений, где размещались семьи севастопольцев, он плелся все медленнее и медленнее по мере того, как приближалась его собственная дверь. Надо было еще раз обдумать тактику и отрепетировать свои реплики; времени оставалось все меньше.

- Что поделать? Приказ… Сама знаешь, какая ситуация. Меня даже не спросили. Ну что ты как девочка? Просто смешно! Да не напрашивался я! Не могу. Что ты! Не могу, конечно. Уклоняться? Это же дезертирство! – бормотал он себе под нос, то примеряя возмущенную, решительную интонацию, то уходя в минор и пытаясь ласково уговорить кого-то.

Добравшись до порога своей комнаты, забубнил все заново. Нет, скандала было не миновать, но отступать он не собирался. Нахохлившись и приготовившись к сражению, старик потянул дверную ручку вниз.

Из девяти с половиной квадратных метров – великой роскоши, которой он в свое время прождал в очереди четыре года, мыкаясь по палаткам – два занимала солдатская двухъярусная кровать, метр – обеденный стол, застеленный нарядной скатеркой, а еще три – огромная, до потолка кипа ветхих газет. Живи он бобылем, в один прекрасный день эта гора непременно обрушилась бы на него и погребла под собой. Но пятнадцать лет назад он встретил женщину, которая готова была не только терпеть присутствие такого количества пыльной макулатуры в своем крохотном домике, но и бережно подравнивать ее, не давая ей превратить свой очаг в бумажные Помпеи.

Она вообще была готова терпеть многое. Бесконечные газетные вырезки с тревожными заголовками вроде «Гонка вооружений набирает обороты», «Американцы испытали новую противоракету», «Наш ядерный щит крепнет», «ПРОвокации ПРОдолжаются» и «Терпение лопнуло», которыми словно обоями были сверху донизу обклеены стены комнатушки. Его ночные бдения с изгрызенной шариковой ручкой над кипой школьных тетрадей при электрическом свете – о свечах с таким ворохом бумаги в их доме и речи не могло идти. Его полушутливое-полушутовское прозвище, которое он сам носил с гордостью, а остальные выговаривали со снисходительной улыбочкой.

Многое, но не все. Не его мальчишеское стремление всякий раз забраться в самый эпицентр урагана, чтобы посмотреть, как там оно все на самом деле – это почти в шестьдесят лет! И не легкомыслие, с которым он соглашался на любые поручения начальства, забывая о том, что совсем недавно выкарабкался чуть не с того света, три месяца провалявшись с никак не заживающей рваной раной.

Не мысль, что она может потерять его и снова остаться совсем одна.

Проводив Гомера в дозор – его черед дежурить выпадал раз в неделю – она никогда не сидела дома. Скрывалась от тревожных мыслей, шла к соседям, на работу не в свою смену – куда угодно, лишь бы отвлечься, лишь бы забыть ненадолго о том, что ее муж прямо в этот миг может уже неловко лежать на шпалах неживым, холодным. И мужское равнодушие к смерти казалось ей глупым, эгоистичным, преступным.

Дома он застал ее по случайности - забежала переодеться после работы. Продела руки в рукава заплатанной шерстяной фуфайки, и так и осталась - волосы, темные с уже хорошо заметной проседью, хоть ей не было еще и пятидесяти, встрепаны, в выцветших карих глазах – испуг.

- Коля, что-то случилось? У тебя же дежурство допоздна?

И Гомеру вдруг расхотелось сейчас говорить ей о принятом решении, пусть даже ответственность за него лежала на других, и жене он мог со спокойной совестью солгать, будто его действительно принудили. Заколебался: сказать сразу или, успокоив ее пока, сообщить между делом за ужином.

- Только врать не вздумай, - перехватив его блуждающий взгляд, предупредила она.

- Понимаешь, Лен… Тут такое дело, - начал он.

- Никто не?.. – она спросила сразу о главном, о страшном, не желая даже произносить вслух слово «умер», словно веря, что ее дурные мысли могут материализоваться.

- Нет! Нет, - Гомер замотал головой. – С дежурства меня просто сняли. К Серпуховской посылают, - буднично добавил он – а вдруг сойдет с рук?

- Но ведь, - Елена запнулась. – Ведь там… Разве они уже вернулись? Там же…

- Да брось, ерунда какая. Ничего там нет, - заспешил он.

Дело принимало дурной оборот: вместо того, чтобы выдержать залп брани и, разыграв сцену мужской гордости, ждать замирения, ему предстояло вынести нечто куда более трудное.

Елена отвернулась, подошла к столу, переставила зачем-то с места на место солонку, расправила складку на скатерти.

- Я сон видела, - она кашлянула, счищая хрипотцу.

- Ты все время их…

- Нехороший, - упрямо продолжила она и вдруг жалко всхлипнула.

- Ну что ты? Что я могу… Это же приказ, - сбиваясь, понимая, что все его подготовленные тирады гроша ломаного не стоят, мямлил он, поглаживая ее пальцы.

- Вот пусть одноглазый сам и идет туда! – зло, уже сквозь слезы, бросила она, отдергивая руку. – Пусть черт этот полосатый туда идет, со своей береткой! А то они только приказывать… Ему-то что? Он всю жизнь с автоматом под боком проспал вместо бабы! Что он понимает?

Доведя женщину до слез, утешить ее, не перешагнув через себя, нельзя. И стыдно было Гомеру, и по-настоящему жаль ее, но так просто было сломаться сейчас, пообещав отказаться от задания, успокоить, высушить слезы – чтобы потом бесконечно раскаиваться, жалея об упущенном шансе? Последнем, может быть, шансе, который выпадал ему в жизни, по нынешним меркам и так уже порядком затянувшейся.

И он промолчал.

* * *

Пора уже было идти, собирать и инструктировать офицеров, но полковник все сидел в истоминском кабинете, не обращая внимания на так раздражавший и соблазнявший его сигаретный дым.

Пока начальник станции задумчиво шептал что-то, водя пальцем по своей видавшей виды карте метро, Денис Михайлович все пытался понять: зачем все это нужно Хантеру? За его загадочным появлением на Севастопольской, за желанием поселиться здесь, наконец, за осторожностью, с которой бригадир появлялся на станции – почти всегда в скрывающем его лицо шлеме – могло стоять только одно: Истомин был прав, Хантер все же от кого-то бежал. Зарабатывая дополнительные очки, обосновался на южном блокпосту, заменяя собой целую бригаду и сам становясь незаменимым. Кто бы ни потребовал теперь выдать его, какую награду ни посулили бы за его скальп, ни Истомин, ни сам полковник и не подумали бы уступать.

Укрытие было безупречным. На Севастопольской не бывало чужаков, а местные караванщики, в отличие от болтливых челноков с других станций, выбираясь в большое метро, никогда не распускали язык. В этой маленькой Спарте, уцепившейся за свой клочок земли на самом краю света, выше всего ценилась надежность и свирепость в бою. А тайны здесь умели уважать.

Но зачем тогда Хантеру было бросать все, самому вызываться в поход, поручить который ему у Истомина не хватило бы духу, и, рискуя быть узнанным, отправляться к Ганзе? Полковнику отчего-то не верилось, что бригадира действительно тревожила судьба пропавших разведчиков. Да и за Севастопольскую он сражался не из любви к станции, а по своим, одному ему известным причинам.

Быть может, он на задании? Это многое бы разъяснило: его внезапное прибытие, его скрытность, упорство, с которым он ночевал в спальном мешке в туннелях, наконец, его решение немедленно двигаться к Серпуховской. Почему же он тогда просил не ставить в известность остальных? Кем, как не ими, он мог быть послан?

Полковник с трудом поборол желание угоститься истоминской самокруткой. Нет, невозможно. Хантер, один из столпов Ордена? Тот человек, которому были обязаны жизнью десятки, может быть, сотни, среди них – и сам Денис Михайлович?

Тот человек – нет, осторожно возразил он сам себе. Но был ли Хантер, вернувшийся из небытия, тем человеком?

И если он выполнял чьи-то поручения… Мог ли он сейчас получить некий сигнал? Значило ли это, что исчезновение оружейных караванов и троек разведки было не случайностью, а частью тщательно спланированной операции? Но в чем тогда была роль самого бригадира?

Полковник резко тряхнул головой, словно пытаясь сбросить налипших и быстро набухающих пиявок подозрений. Как он может так думать о человеке, который спас его? К тому же, до сих пор Хантер служил станции безупречно, и никаких поводов сомневаться в себе не давал. И Денис Михайлович, запретив себе даже в мыслях называть того «шпионом» и «диверсантом», принял решение.

- Давай по чайку, и пойду я к ребятам, - преувеличенно бодро произнес он, хрустнув пальцами.

Истомин оторвался от карты и устало улыбнулся. Потянулся, было, к своему старинному дисковому телефону, чтобы вызвать ординарца, но тут аппарат натужно задребезжал сам, заставив обоих вздрогнуть и переглянуться. Этого звука они не слышали уже неделю: дежурный, если хотел что-то доложить, всегда стучался в дверь, а больше никто на станции начальнику напрямую звонить не мог.

- Истомин слушает, - осторожно сказал он.

- Владимир Иванович… Там Тульская на проводе, - в трубке гундосо заспешил телефонист. – Только слышно очень плохо… Кажется, наши… Но вот связь…

- Да соединяй уже! – взревел начальник, обрушивая на стол кулак с такой силой, что телефон жалобно тренькнул.

Телефонист испуганно стих, потом в динамике щелкнуло, зашуршало, и послышался бесконечно далекий, искаженный до неузнаваемости голос.

* * *

Она беззвучно рыдала, отвернувшись к стене. Что она могла сделать еще, чтобы удержать его? Почему он был так рад ухватиться за первую возможность удрать со станции, прикрываясь этой сто раз перештопанной историей о приказах начальства и наказании за дезертирство? Чего только она ни дала ему, ни сделала за эти пятнадцать лет, чтобы его приручить! А его снова тянет в туннели, будто он надеется найти там что-то еще, кроме тьмы, пустоты и погибели. Чего ему не хватает?!

Гомер слышал в своей голове ее укоры так же ясно, как если бы она сейчас говорила вслух. Чувствовал себя препогано, но отступать уже было поздно. Открывал, было, рот, чтобы извиниться, согреть ее словом, но давился, понимая, что каждое из этих слов только подбросит хвороста в огонь.

А над ее головой плакала Москва – заботливо забранная в рамочку, на стене висела цветная фотография Тверской под прозрачным летним дождем, вырезанная из старого глянцевого альманаха. Когда-то давно, во времена его прежних скитаний по метро, все Гомерово имущество сводилось к одежде и этому вот снимку. У других в карманах были помятые страницы с обнаженными красотками, выдранные из мужских журналов, но Гомеру они не могли заменить живую женщину даже на несколько коротких, постыдных минут. А эта вот фотография напоминала ему о чем-то безгранично важном, невыразимо прекрасном… И потерянном навсегда.

Шепнув неуклюжее «Прости», он выбрался в коридор, аккуратно притворил за собой дверь и обессиленно опустился на корточки. У соседей было открыто, на пороге играли тщедушные бесцветные ребятишки – мальчик и девочка. Завидев старика, они замерли; кое-как сшитый и набитый тряпьем медведь, которого они только что не могли поделить, сиротливо шлепнулся на землю.

- Дядя Коля! Дядя Коля! Расскажи сказку! Ты обещал, что расскажешь, когда вернешься! – бросились они к Гомеру.

Тот не смог сдержать довольной улыбки. Забывая о случившейся ссоре, он потрепал девочку по жиденьким белым волосикам, с серьезным видом пожал мальчишке его ручонку.

- А про что? – подмигнул он им.

- Про безголовых мытантов! – радостно завопил мальчуган.

- Нет! Я не хочу про мытантов! – скуксилась девочка. – Они страшные, я боюсь!

- А какую ты хочешь, Танюша? – Гомер ободряюще кивнул.

- Тогда про фашистов! И партизан! – вставил мальчик.

- Нет… Мне про Изумрудный Город нравится… - щербато улыбаясь, призналась Таня.

- Но я же ее вам рассказывал вчера только. Может, про то, как Ганза с Красными воевала?

- Про Изумрудный Город, про Изумрудный Город! – загалдели оба.

- Ну хорошо, - сдался старик и, как заправский сказитель, мечтательно уставился вдаль, стараясь не рассмеяться при виде округлившихся в предвкушении детских глазенок. – Где-то далеко-далеко на Сокольнической линии, за семью пустыми станциями, за тремя обрушенными метромостами, за тысячей тысяч шпал лежит волшебный подземный город. Город этот заколдован, и войти в него обычные люди не могут. В нем живут чародеи, и только они могут выходить за городские ворота и возвращаться обратно. А на поверхности земли над ним стоит огромный могучий замок с башнями, в котором раньше жили мудрые чародеи. Замок этот назывался…

- Вирситет! – выкрикнул мальчишка и победно посмотрел на свою сестру.

- Университет, - подтвердил Гомер. – Когда случилась большая война и на землю стали падать ядерные ракеты, чародеи сошли в свой город и заколдовали вход, чтобы к ним не попали злые люди, которые затеяли войну. И живут они… - он поперхнулся и замолк.

Елена стояла, прислонившись к дверному косяку и слушала его; Гомер и не заметил, как она вышла в коридор.

- Я соберу вещмешок, - хрипло выговорила она. – Сколько у меня еще есть времени?

Он подошел к ней и благодарно прижался щекой к ее щеке. Она неловко, стесняясь чужих детей, обняла его и тихонько попросила:

- Скажи мне, что ты скоро вернешься. Что с тобой все будет в порядке.

И Гомер, в тысячный раз за свою долгую жизнь удивляясь необоримой женской любви к обещаниям – не важно, возможно их выполнить или нет – сказал:

- Все будет в порядке.

- Вы такие старенькие уже, а целуетесь как будто жених и невеста, - девочка скорчила неприязненную гримаску.

Гомер развел руками, мол, что тут поделаешь, и потянул жену в дом.

- А папа сказал, это неправда, нету никакого Изумрудного Города, - вредным голосом сообщил мальчик напоследок.

- Может, и нету, - пожал плечами Гомер. – Это же сказка. Но как нам в этом мире без сказок?

* * *

Слышно действительно было чудовищно плохо. Голос, пробивавшийся сквозь треск и шорох, казался Истомину смутно знакомым - вроде бы один из разведчиков посланной к Серпуховской тройки.

- На Тульской… Не можем… Тульской… - силился передать что-то он.

- Вас понял, вы на Тульской! – прокричал в трубку Истомин. – Что случилось? Почему не возвращаетесь?

- Тульской! Здесь… Не надо… Главное, не надо… - конец фразы сожрали чертовы помехи.

- Что не надо? Повторите, что не надо?!

- Нельзя штурмовать! Ни в коем случае не штурмуйте! – неожиданно ясно выговорила трубка.

- Почему? Какого дьявола у вас там творится? Что происходит?! – перебил начальник.

Однако голоса больше не было слышно; плотной волной накатил шум, а потом трубка умерла. Но Истомин не хотел в это верить и не мог выпустить ее из рук.

- Что происходит?!..

⇓⇓ Поделитесь событием с друзьями! ⇓⇓
Stalker.Uz
Зарегин: 06/03/2009
На сайте

+103 
 -255
Группировка: Свобода
Ранг: Ветеран
Зарегистрирован: 10/27/2011
Оффлайн

норм

Acta non verba, епты

+3112 
 -483
Группировка: Монолит
Ранг: Легенда
Зарегистрирован: 08/04/2011
Оффлайн

Я читал. Мне не понравилось то, что эта книга к первой части практически никакого отношения не имеет.

Минус поставили: Грек,

+22 
 -22
Группировка: Одиночка
Ранг: Новичок
Должность: Курсант "УЧ"
Зарегистрирован: 08/29/2015
Оффлайн

прикольная книга. Я не знаю есть ли фильм но если есть то он был бы страшноватый

Я снова в ЧН!!!!!

+391 
 -301
Группировка: Одиночка
Ранг: Ветеран
Зарегистрирован: 06/06/2014
Оффлайн

Врятли.Писатели у нас отличные,а у киношников руки не из того места растут.Тем более эта книга раскрывает тайну что же произошло с Хантером после его пропажи.И она не имеет никакого отношения.

"Добавлено через: 19 секунд"
К первой книги.

Гоблин - птица гордая. Пока не пнешь - не полетит.

LIMON аватар
+37 
 -9
Группировка: Свобода
Должность: Снайпер
Зарегистрирован: 04/04/2015
Оффлайн

И не читайте-хрень полная,а следующая еще хуже.

Минус поставили: Грек, Азазель Хмурович, HallBoy,

+624 
 -76
Группировка: Бандиты
Квад: Жнецы
Ранг: Легенда
Должность: Предводитель
Зарегистрирован: 12/05/2012
Оффлайн

*Мат удален*... не читайте...
Тьфу на вас! Тьфу на вас еще раз!
То что вы не способны осознать что либо, не делает это что либо говнецом. Скорее наоборот.

Минус поставили: LIMON,

+222 
 -44
Группировка: Одиночка
Ранг: Сталкер
Предупреждений: Три
Зарегистрирован: 11/24/2015
Оффлайн

ROLF

Актуальные темы на сегодня
Дружба дружбой, а хабар, как известно – врозь. © "Линия огня"
Наверх Вниз